Как Пушкин утвердил современный русский литературный язык

До Пушкина культурный русский аристократ жил сразу в трёх языках, ни один из которых по-настоящему не был его собственным на письме: церковнославянский — для сакрального и высокого стиля, французский — для мысли и общения в свете, народная речь — для обращения к слугам и крестьянам. Пушкин не изобрёл русский язык: он заставил эти три стихии уместиться в одном литературном тексте, с точной дозировкой в зависимости от искомого эффекта, и этот синтез стал нормой письменного русского языка, которая по сути сохраняется и два века спустя. Чтобы понять, как именно происходило это слияние, фраза за фразой, мы побеседовали с Элен Руссаков, историком русского языка и доцентом университета Сорбонна Нувель, где она уже четырнадцать лет преподаёт стилистику классического русского языка.

Пушкина часто называют отцом современного литературного русского языка. Что это означает конкретно с лингвистической, а не только литературной точки зрения?

Это означает, что до него не существовало единой письменной нормы русского языка для всех случаев употребления. Религиозный текст или торжественная ода использовали лексику и синтаксис, близкие к церковнославянскому — литургическому языку, унаследованному от христианизации Киевской Руси и уже воспринимавшемуся как архаичный в восемнадцатом веке. Светская записка или салонная беседа велись по-французски — языке дворянства со времён царствования Екатерины II. Повседневная речь народа, с её уменьшительными формами, пословицами, устным синтаксисом, считалась недостойной серьёзной литературы. Пушкин создал четвёртое пространство: письменный русский язык, способный вобрать в себя все три регистра, не выстраивая их в жёсткую иерархию, и переходить от одного к другому на одной и той же странице — в зависимости от того, что требует сцена.

Какую роль сыграл Николай Карамзин в этой эволюции ещё до того, как Пушкин начал писать?

Карамзин — истинный первый реформатор, — роль, подробно раскрытая также в нашем материале о Карамзине и Жуковском, двух наставниках Пушкина, — и это нужно сказать без обиняков. Уже в 1790-е годы, с «Письмами русского путешественника», а затем с повествовательной прозой, он выступает против тяжеловесного церковнославянского стиля, который всё ещё господствовал в учёной русской прозе. Он сближает письменную речь с культурной устной — речью салонов, заимствуя у неё более гибкий синтаксис, более лёгкую пунктуацию, лексику, освобождённую от части литургических архаизмов. Вокруг него складывается кружок «Арзамас», в который юный Пушкин будет принят в 1815 году, когда он ещё учится в Царскосельском лицее. Враждебность к высокому церковнославянскому стилю — идеологический стержень этого кружка, противостоявшего «Беседе», консервативной группе, которая, напротив, отстаивала чистоту церковнославянского языка против западных влияний.

Тогда в чём Пушкин отличается от Карамзина, если исходный жест один и тот же?

Карамзин облегчает язык, но, по сути, остаётся салонным писателем: его проза обращена к образованному читателю и сохраняет изящную сдержанность, почти всегда стоящую выше народной речи. Пушкин идёт дальше в том, на что Карамзин по-настоящему никогда не решался: он вводит крестьянскую речь, пословицы, грубые устные обороты в тексты, которые при этом остаются высокой литературой. Это не декоративный фольклоризм. В «Евгении Онегине» няня Татьяны говорит на подлинном народном русском языке, с уменьшительными формами и диалектными оборотами, — в той же главе, где рассказчик переходит на салонный французский, говоря о парижской моде. Именно это сосуществование, без ощутимого разрыва тона как ошибки, и есть настоящая пушкинская новизна.

Можете привести конкретный пример из текста «Евгения Онегина», иллюстрирующий это присутствие французского языка?

Самый цитируемый и самый показательный случай — письмо Татьяны к Онегину в третьей главе. Пушкин прямо указывает в тексте, что Татьяна, девушка из провинциального мелкопоместного дворянства, естественным образом думает и пишет по-французски, потому что именно на этом языке барышня её круга учится выражать любовные чувства, тогда как русский язык предназначен для более прозаических нужд. Рассказчик поясняет, что переводит это письмо для русского читателя, одновременно подчёркивая несовершенство своего перевода перед предполагаемым оригиналом. Это очень осознанная постановка реального билингвизма русского дворянства той эпохи, который Пушкин превращает в литературную проблему, вместо того чтобы его скрывать.

Правленые рукописи Пушкина показывают непрерывную работу по настройке регистра, фраза за фразой, между тремя языковыми стихиями русского языка его времени.

Имеет ли эта игра с французским языком лишь документальную ценность, или она служит и лингвистическому замыслу, о котором вы говорите?

И то, и другое. С документальной точки зрения это верно отражает социальную реальность: часть русской аристократии начала девятнадцатого века владела французским свободнее, чем письменным русским, — ситуация, которую Толстой позже воспроизведёт в куда большем масштабе в «Войне и мире». Но с точки зрения языковой реформы этот жест имеет парадоксальный эффект: наглядно показывая, что русскому языку всё ещё не хватает лексики для некоторых регистров, в особенности словаря чувств и абстракций, Пушкин подталкивает свой собственный язык восполнить этот пробел. Часть его поэтического труда как раз и состоит в том, чтобы создавать или закреплять по-русски выражения, которые до этого существовали лишь в виде французских эквивалентов.

Перейдём к прозе. Относятся ли «Повести Белкина» к тому же начинанию, что и роман в стихах?

Да, но с почти противоположным по форме стилистическим жестом, хотя цель та же — наследие, которое продолжает весь золотой век русской литературы. Написанные осенью 1830 года, во время вынужденного затворничества в Болдине, эти пять повестей отличаются скупой, быстрой, местами почти сухой прозой, которая резко контрастирует с орнаментальной прозой, богатой эпитетами и длинными периодами, всё ещё практиковавшейся большинством русских прозаиков той эпохи. Сам Пушкин писал, что прозе нужны «точность и краткость», и что мысли, одни только мысли, без верных слов для их выражения, не стоят ничего. Эта экономия средств, применённая к русскому языку, уже освобождённому от церковнославянского налёта, станет стилистической матрицей, которую впоследствии подхватит вся реалистическая русская проза девятнадцатого века.

Были ли при его жизни противники этой реформы? Не все ведь непременно приветствовали такое смешение регистров.

Разумеется, и не стоит сглаживать эту историю до единодушного одобрения. Сторонники церковнославянского стиля, вокруг таких фигур, как адмирал Шишков и группа «Беседа», видели в этом более разговорном и смешанном языке обеднение, чрезмерную вестернизацию, чуть ли не измену достоинству русского языка. И напротив, часть наиболее франкофильски настроенной критики порой находила язык Пушкина слишком простонародным, слишком близким к обыденной речи для настоящей поэзии. Пушкин оказался, на этом поле, атакован сразу с обеих сторон, что зачастую служит признаком того, что позиция по-настоящему нова, а не согласована со всеми.

Конкретно, какие стилистические черты можно выделить в тексте, чтобы распознать это слияние трёх регистров?

Лингвисты, изучавшие этот вопрос, неизменно выделяют три признака. Во-первых, контролируемое чередование архаизирующей церковнославянской лексики, предназначенной для моментов торжественности или возвышенности, и обиходной лексики для остального текста, причём переход между ними не звучит как разрыв тона. Во-вторых, включение синтаксических оборотов, близких к устной речи, включая эллипсисы и короткие фразы, в стих, который при этом остаётся весьма отточенным метрически. Наконец, осознанное использование французских слов и оборотов, иногда транслитерированных, иногда оставленных как есть, когда они принадлежат к реальному социальному словарю персонажей, а не служат простым декоративным заимствованием.

Как эта синтез-реформа повлияла на последующие поколения русских писателей?

Это влияние трудно переоценить, хотя следует остерегаться превращать его в слишком простой миф об основании, будто Пушкин изобрёл всё в одиночку. Прозаики, пришедшие после него, — сначала Гоголь, а затем прежде всего Тургенев, — напрямую наследуют этот язык, освобождённый от церковнославянских оков и уже способный вбирать повседневную речь. Русская критика девятнадцатого века, в частности Белинский, во многом выстроила представление о Пушкине как основоположнике национального литературного языка — рассказ, который затем был подхвачен и порой усилен советской историографией по собственным идеологическим причинам. Поэтому необходимо различать наблюдаемый в текстах лингвистический факт и культурную легенду, выстроенную вокруг него, не отрицая при этом реальности первого.

Петербургские и московские салоны, где расходились рукописи Пушкина, уже смешивали в устной беседе те три регистра, которые его письменный язык должен был закрепить.

Ощущает ли сегодняшний русский читатель эту преемственность, открывая Пушкина, или это просто расхожая идея из школьного учебника?

Это документально подтверждённый лингвистический факт, а не просто школьное благочестие. Современный русскоязычный читатель подходит к тексту Пушкина с лёгкостью, несравнимой с той, с какой французский читатель воспринимает текст того же возраста — скажем, Вольтера или Руссо, — и тем более текст ещё более старый, как у Ронсара. Лексика изменилась, некоторые грамматические употребления тоже, но базовая структура стандартного литературного русского языка, его синтаксис, его нейтральный опорный регистр остаются узнаваемы как тот же язык. Именно эту относительную устойчивость, редкую для такого масштаба времени применительно к европейскому языку, лингвисты имеют в виду, когда называют Пушкина основоположником нормы.

Три регистра, один язык: хронологические ориентиры

Что русская критика XIX века вынесла из этой реформы

• Постепенное растворение жёсткой границы между «высоким стилем» церковнославянского языка и «низким стилем» народной речи, структурировавшей русскую риторику со времён Ломоносова.
• Признание французского языка полноценным литературным материалом, а не просто светским убранством, которое следует убрать из благородного текста.
• Закрепление нейтрального опорного регистра, ни слишком церковнославянского, ни слишком простонародного, который станет основой стандартного русского языка, преподаваемого и используемого сегодня.
• Признание законности короткой и скупой повествовательной прозы, до этого считавшейся второстепенной по сравнению с поэмой или одой.

Чтобы узнать больше

Эту языковую реформу невозможно понять в отрыве от остального жизненного пути Пушкина: она складывалась одновременно с его интеллектуальным становлением, с самыми плодотворными годами его творчества и в условиях весьма пристального политического надзора, в которых он писал. Общий портрет поэта позволяет вписать вопрос языка в контекст всего его жизненного пути. Наконец, чтобы конкретно рассмотреть ту скупую прозу, о которой шла речь применительно к Болдину, страница, посвящённая прозе Пушкина, позволяет продолжить чтение за пределами одного лишь романа в стихах.