После смерти Николая I в 1855 году литературная Россия на время вздыхает свободнее. Новый царь Александр II начинает масштабную программу реформ, которая завершится отменой крепостного права в 1861 году, а пресса, десятилетиями задыхавшаяся под одним из самых строгих в Европе режимов предварительной цензуры, надеется наконец обсуждать дела страны, не опасаясь синего карандаша цензора в каждой строке. Эта надежда оправдается лишь отчасти. История царской цензуры между 1855 годом и концом столетия — это движение зигзагами: реальные послабления, за которыми следуют резкие откаты, глубоко определяющие то, как русские литературные журналы выходят, выживают или исчезают. Тем, кто интересуется золотым веком русской литературы, необходимо понимать это соотношение сил между пером и властью: оно объясняет, почему столько великих произведений выходило урезанными, почему некоторые периодические издания прожили так недолго и почему русская литературная критика второй половины XIX века так глубоко политизирована.
Относительная оттепель первых лет правления
Правление Николая I наложило на прессу столь тугие оковы, что историки обычно говорят для периода 1848-1855 годов о настоящем «оледенении». После революции 1848 года в Европе русская цензура ужесточилась до такой степени, что даже косвенные намёки на политику, правительство или институты могли привести к запрету статьи и даже к закрытию журнала. Смерть Николая I в марте 1855 года и вступление на престол его сына Александра II в обстановке Крымской войны, которая обнажила структурную отсталость империи, создают иной климат. Новый государь понимает, что Россия не может модернизироваться, не ослабив хотя бы немного тиски, сжимающие публичное слово.
Эту оттепель, однако, не следует преувеличивать. Как отмечают многие историки русской прессы, Александр II не снял путы, парализовавшие прессу при его отце: он лишь сделал их менее тесными и менее тяжёлыми. Предварительная цензура остаётся правилом для подавляющего большинства изданий; меняется дух, в котором она осуществляется, и характер тем, которые она теперь допускает, и в первую очередь крестьянский вопрос, который становится предметом обсуждения в печати с конца 1850-х годов по мере того, как проект освобождения крепостных обретает очертания на вершине государства.
Именно в этой переходной атмосфере, не вполне закрытой и не по-настоящему свободной, развиваются или меняют курс крупные журналы эпохи. Читатель, уже ознакомившийся с нашим обзором русских литературных журналов 1820-1855 годов, найдёт здесь институциональную преемственность: те же названия, порой те же редакции, но политический контекст и отношение к власти глубоко изменились из-за смерти Николая I и перспективы освобождения крепостных.
Реформа 1865 года: новые правовые рамки, но двусмысленные
Переломным моментом этой истории становится реформа законов о печати, обнародованная в 1865 году. Этот текст знаменует важный разрыв в самой философии цензуры: до тех пор специальные чиновники, цензоры, изучали каждый текст перед публикацией и единолично решали его судьбу. Закон 1865 года вводит различие между двумя режимами.
С одной стороны, некоторые категории изданий, в частности объёмные сочинения и устоявшиеся журналы в обеих столицах, Санкт-Петербурге и Москве, при условии внесения государству денежного залога, могут освобождаться от предварительной цензуры. Они выходят без предварительного разрешения, но их ответственные лица после публикации подвергаются судебному преследованию, если содержание признано предосудительным. С другой стороны, провинциальная пресса и менее значительные издания остаются под прежним режимом контроля перед печатью.
Это изменение отчасти смещает центр тяжести контроля: он осуществляется уже не только заранее, по вето безымянного чиновника, но и постфактум, перед судебной инстанцией, где редакторы могут, теоретически, защищаться. Меняются и сами критерии: цензура меньше заботится о преследовании содержания, считающегося «безнравственным», что было главной заботой при Николае I, и больше о выявлении того, что воспринимается как «подстрекательское» или подрывное в политическом и социальном отношении.
Система двух скоростей. Реформа 1865 года не отменяет цензуру, а перераспределяет её. Крупные журналы столиц получают относительную редакционную свободу, компенсируемую риском судебного процесса и штрафов, способных поставить под угрозу само их существование; провинциальная пресса по-прежнему представляет каждый текст на предварительное разрешение цензора до всякой публикации.
Этот новый режим ничуть не устраняет административный произвол. Министерство внутренних дел сохраняет право выносить предупреждения изданиям, сочтённым слишком смелыми, а накопление нескольких предупреждений может повлечь временное приостановление или прямое закрытие, причём состязательное разбирательство перед судьёй требуется далеко не всегда. Свобода, дарованная в 1865 году, остаётся, таким образом, свободой под надзором, отзываемой по воле политических обстоятельств.
Относительно более открытый климат первых лет 1860-х не переживает событие, которое перевернёт остаток правления Александра II: 4 апреля 1866 года студент Дмитрий Каракозов стреляет в царя у выхода из Летнего сада в Санкт-Петербурге. Покушение терпит неудачу, но оно потрясает общественное мнение. Это покушение на особу государя вызывает глубокое смятение по всей стране и резко обрывает реформаторский порыв, который ещё робко одушевлял некоторые круги администрации.
Последствия для литературной прессы незамедлительны и длительны. Власти, убеждённые, что подрывные идеи, ходившие в некоторых периодических изданиях, способствовали радикализации части студенческой молодёжи, резко усиливают надзор. Журналы, связанные, пусть даже косвенно, с течениями мысли, считавшимися опасными для общественного порядка, становятся первоочередными мишенями.
Судьба «Современника» прекрасно иллюстрирует эту репрессивную динамику. Этот журнал, основанный в 1836 году, в 1850-е и в начале 1860-х годов пережил период огромного влияния под руководством таких критиков, как Николай Чернышевский, с 1854 года, а затем Николай Добролюбов, с 1856 года; он публиковал или открывал читателю крупнейших писателей столетия, среди которых на заре творчества был Достоевский. Но эта всё более радикальная ориентация навлекает на него первую суровую санкцию: в 1862 году журнал приостановлен на восемь месяцев, а сам Чернышевский арестован. После покушения 1866 года наносится завершающий удар: журнал окончательно закрыт властями, видевшими в нём очаг распространения идей, несовместимых с царским порядком.
Стратегии обхода у редакторов и писателей
Под этим постоянным давлением редакторы журналов и писатели вырабатывают разнообразные стратегии, чтобы продолжать жизнь литературы и критики, не навлекая административного громового удара.
Первая из этих стратегий состоит в том, чтобы перенести спор идей в область художественной прозы или литературной критики, вместо того чтобы подступаться к нему напрямую как к политической теме. Роман, повесть, статья литературного анализа могут передавать чувствительные социальные или философские позиции под видом эстетического или нравственного обсуждения. Эта практика во многом объясняет накал критических полемик эпохи, где обсуждение произведения нередко становится поводом для более широкого идеологического столкновения. Полемики, противопоставлявшие в 1860-е годы «Современник» и другой журнал, «Русское слово», вокруг толкования романа «Отцы и дети» Ивана Тургенева, свидетельствуют об этой постоянной проницаемости границы между литературным суждением и социальной позицией.
Вторая стратегия относится к упреждающей самоцензуре: авторы, зная красные линии текущего момента, сами правят свои тексты перед подачей, убирая места, наиболее способные привлечь внимание цензоров. Эта практика имеет пагубное следствие: она делает невидимой, и для историка, и для обычного читателя, часть реально осуществлявшейся цензуры, ведь недостаёт не только мест, вычеркнутых цензором, но и тех, которые автор так и не осмелился написать.
Вот краткий обзор основных рычагов контроля, которыми пользовалась царская администрация в отношении литературной прессы после 1855 года, в том виде, в каком они сочетались на протяжении правления Александра II:
| Рычаг контроля | Характер | Основной период |
|---|---|---|
| Предварительная цензура | Обязательное разрешение перед печатью | Преобладала до 1865 года, сохранилась для провинциальной прессы |
| Денежный залог | Гарантия, вносимая ради освобождения от предварительного разрешения | С 1865 года, крупные журналы столиц |
| Административные предупреждения | Предостережение министерства внутренних дел | Всё правление, усиливаются после 1866 года |
| Временное приостановление | Прерывание выхода по решению администрации | Пример: «Современник» в 1862 году |
| Окончательное закрытие | Прямой запрет продолжать издание | Пример: «Современник» в 1866 году |
| Судебное преследование | Процесс, возбуждённый после публикации за содержание, признанное предосудительным | С 1865 года, для изданий под залогом |
Третья стратегия, наконец, состоит в умножении площадок для публикации: вместо того чтобы зависеть от одного журнала, уязвимого перед приостановлением, некоторые писатели и критики распределяют своё сотрудничество между несколькими изданиями, надеясь тем самым ограничить влияние возможного закрытия на их способность быть услышанными.
Из этого периода вырисовываются несколько постоянных черт, о каком бы журнале ни шла речь:
- граница между «нравственным» и «политическим» контролем заметно смещается ко второму полюсу с середины 1860-х годов;
- крупные столицы пользуются более мягким режимом, чем провинция, что создаёт фактическую централизацию интеллектуальной жизни вокруг Санкт-Петербурга и Москвы;
- событие, внешнее по отношению к литературной сфере, подобное покушению 1866 года, способно в одиночку перечеркнуть годы постепенной оттепели;
- самоцензура самих авторов составляет форму контроля столь же эффективную, как прямая административная цензура, и гораздо более трудно измеримую.
Наследие, проливающее свет на критику золотого века
Это постоянное напряжение между реформаторским стремлением и репрессивным рефлексом — не просто исторический фон: оно определяет сам способ, которым русская литература второй половины XIX века писалась, читалась и комментировалась. Великие романы эпохи, будь то творчество Достоевского или Толстого, несут на себе след этого климата диффузного надзора: некоторые философские рассуждения, некоторые социальные намёки, некоторые персонажи отчасти сформированы необходимостью обходить границы, которые автор знает, хотя не всегда ясно видит их заранее прочерченными.
Сама литературная критика в журналах эпохи наделяется функцией, далеко выходящей за рамки эстетической оценки. Судить о произведении, в «Современнике» или в его конкурентах, значит также, а порой прежде всего, занимать позицию в более широком социальном споре: о положении крестьянства, о роли интеллигенции, о будущем страны после освобождения крепостных. Эта проницаемость между критикой и политикой, свойственная периоду после 1855 года, резко отличает это поколение журналов от журналов первой половины столетия, больше занятых вопросами формы и эстетики литературы в строгом смысле.
Следует также подчеркнуть, что эта история не линейна. После волны репрессий, последовавшей за покушением 1866 года, до конца правления Александра II, а затем и при его преемниках будут новые колебания: периоды ужесточения сменяются фазами большей терпимости в зависимости от международной обстановки, внутренних кризисов и личности министров, ведавших цензурой. Эта хроническая нестабильность объясняет, почему столько русских литературных журналов XIX века имели столь краткое существование и почему их редакторам приходилось постоянно приспосабливаться к правовой и административной неопределённости, так и не исчезнувшей по-настоящему до конца империи.
Для франкоязычного читателя, открывающего этот период, главное, пожалуй, запомнить следующее: русская литература XIX века не просто создавала шедевры вопреки цензуре, она нередко создавала их в постоянном диалоге с ней, а порой и в открытой борьбе. Понимание механизмов этого контроля, его эпизодических смягчений, внезапных ужесточений, изобретательных обходов позволяет иначе читать сами тексты и оценить, о чём авторам приходилось умалчивать, что переносить и на что намекать, чтобы их произведение всё же дошло до читателя.