Почему Пушкин, поэт и романист, посвятил значительную часть последнего десятилетия своей жизни истории, и почему эта работа осталась незаконченной и подвергшейся цензуре? Потому что история давала ему одновременно прямой доступ к истокам русской власти и поле, где свобода писателя напрямую сталкивалась с государственной необходимостью. В «Полтаве», а затем в проекте «Истории Петра I» Пушкин стремится не просто прославить государя: он исследует человеческую, политическую и нравственную цену имперского величия.
Жюльен Фабр — доцент по истории императорской России Страсбургского университета. Специалист по русской историографии XVIII и XIX веков, он работает над политическим использованием прошлого, архивами и местом писателей в создании национального повествования.
От поэзии к истории: запоздалое обращение?
В: Французская публика прежде всего отождествляет Пушкина с поэтом, романистом и драматургом. Почему он так решительно обратился к истории в последние годы жизни?
Жюльен Фабр: Следует избегать взгляда на это как на резкое обращение или отказ от литературы. У Пушкина история уже питает поэтическое воображение: она дает конфликты, фигуры власти, ситуации, в которых индивидуальные судьбы сталкиваются с насилием больших коллективных преобразований. В 1830-е годы это отношение становится более методичным, более документальным, в частности потому, что он желает работать в максимальной близости к источникам, а не только к литературным традициям.
Установленный факт состоит в том, что в 1831 году, при Николае I, он получает звание официального историографа. Эта должность дает ему признание и исследовательские возможности, но одновременно вписывает его в систему надзора. Таким образом, можно заметить, что история становится для него местом амбивалентности: она открывает архивы, одновременно накладывая ограничения режима, стремящегося контролировать образ своего прошлого. Чтобы поместить этот эпизод в общий контекст его пути, не пересказывая его полностью, можно обратиться к полной биографии Александра Пушкина.
Важно отметить: Пушкин не перестает быть писателем, становясь историографом. Он скорее переносит свою литературную требовательность на работу с документами, причинностями и умолчаниями русской истории.
«Полтава»: Мазепа, Мария Кочубей и судьбоносная битва
В: До исторического проекта о Петре I была «Полтава». О чем именно эта повествовательная поэма, опубликованная в 1829 году?
Жюльен Фабр: «Полтава», написанная в основном в октябре 1828 года и опубликованная в 1829 году, соединяет личную интригу с решающим моментом имперской истории. На первый план поэма выдвигает казацкого гетмана Мазепу, изображенного через его измену, связь с Марией Кочубей и трагические последствия этого частного и политического конфликта. На заднем плане, но решающим образом, стоит Полтавская битва 1709 года, в которой Петр Великий побеждает шведского короля Карла XII.
Эта композиция существенна: Пушкин не дает простой военной хроники. Он сплетает воедино любовь, семейную верность, честолюбие и войну, так что историческое событие становится силой, которая давит или переустраивает индивидуальные судьбы.
В: Как читать текст, написанный в основном за месяц, в октябре 1828 года, не сводя его к произведению по случаю или к пропаганде?
Жюльен Фабр: Быстрота написания должна побуждать к внимательному прочтению построения поэмы, а не предполагать импровизацию. Месяц интенсивной работы может свидетельствовать о серьезной интеллектуальной подготовке, о заранее обдуманном историческом материале и об особой творческой необходимости. Читатель может, таким образом, одновременно следить за двумя линиями напряжения: с одной стороны, драмой Мазепы и Марии Кочубей; с другой — восхождением к Полтаве, исход которой определяет политическую судьбу России.
Я бы посоветовал не искать в «Полтаве» версифицированный исторический трактат. Это литературное произведение, организующее факты согласно своим драматическим и поэтическим требованиям. Но в нем можно также разглядеть первый жест размышления о Петре Великом: не только победоносного государя, но и центр тяжести воюющего мира, где верность и измена приобретают национальный масштаб.
Для первого прочтения особенно полезны три ориентира:
- различать любовный рассказ о Марии Кочубей и Мазепе от политического суждения о предательстве;
- помнить, что Полтава в 1709 году противопоставляет Петра Великого и Карла XII в важнейшей исторической последовательности;
- не путать поэтическое изображение Петра с архивным исследованием его царствования.
Важное замечание: Мазепа «Полтавы» — фигура, созданная повествовательной поэмой. Его чтение требует уважения к логике произведения, не требуя от него замены исторического исследования о гетмане или о казацкой Украине.
Должность официального историографа: признание и контроль
В: Что конкретно означает назначение Пушкина официальным историографом в 1831 году?
Жюльен Фабр: Это прежде всего важный институциональный факт: Николай I признает за Пушкиным особое место в исторической и литературной сфере России. Звание является почетным, но никогда не бывает нейтральным. В самодержавной монархии писать о национальном прошлом, особенно о государях и преобразованиях государства, неизбежно относится к области политики настоящего.
Должность дает ему статус, доступ и легитимность; она не выводит его из-под цензуры, напротив. Государь, отличающий писателя, остается также тем, кто определяет рамки того, что он может публиковать, и то, как должна изображаться власть. Чтобы понять эту сложную игру покровительства, близости и контроля, досье о царе Николае I, неоднозначной цензуре и покровительстве дает полезный контекстуальный материал.
В: Можно ли сказать, что Пушкин становится тогда «официальным» историком в том смысле, что он должен писать разрешенную версию прошлого?
Жюльен Фабр: Здесь нужны нюансы. Факт его назначения официальным историографом в 1831 году установлен; напротив, точный способ, каким он усваивает или оспаривает ожидания, связанные с этой должностью, отчасти относится к области критической интерпретации. Тем не менее можно констатировать, что его работа о Петре I не сводится к беспрекословному прославлению основателя имперской мощи.
Именно здесь напряжение становится плодотворным. Пушкин принимает официальную должность, но его исторический проект интересуется также принудительными механизмами, произвольными решениями и насилием царствования Петра. Это не позиция современного политического оппонента — категория, которая была бы анахронизмом; это позиция писателя и историка, отказывающегося, как представляется, отделять величие царствования от его цены.
«История Петра I»: проект 1835 года
В: Что такое «Istoria Petra I», или «История Петра I», и в какой момент над ней работает Пушкин?
Жюльен Фабр: «Istoria Petra I» — название, данное проекту «Истории Петра I», написанному в 1835 году. Речь идет о незаконченном историографическом труде, который не выходит при жизни Пушкина. Его значение состоит не столько в существовании завершенной книги, сколько в методе, который он раскрывает: Пушкин стремится документировать царствование Петра, сопоставить героический образ с конкретными реалиями осуществления власти.
Состояние текста требует особой осторожности. Мы не должны приписывать ему систематический тезис, который незавершенность не позволяет окончательно установить. Но сохранившиеся фрагменты показывают, что Петр не трактуется в нем как статуя или национальная легенда: его деятельность рассматривается в своих противоречиях, со всей ее преобразующей мощью и государственной жестокостью.
В: Какие стороны царствования Петра Великого могли беспокоить власть Николая I?
Жюльен Фабр: Проблема не в том, чтобы говорить о Петре: память о царе-реформаторе и победителе занимает центральное место в имперском воображении. Чувствительным могло стать нежелание отделять «славное деяние» от его методов. Пушкин документировал также насильственные и произвольные стороны царствования, то есть реальности, трудно совместимые с официальным, гладким и назидательным образом власти.
Здесь необходимо различать факт и анализ. Факт состоит в том, что рукопись запрещена к публикации Николаем I после смерти Пушкина, в 1837 году. Разумная интерпретация состоит в том, чтобы видеть в этом знак несовместимости текста с той трактовкой прошлого власти, которую режим желал сохранить; однако следует избегать превращения этой цензуры в доказательство политического манифеста в современном понимании.
Рукопись под запретом, утраченная, найденная, поздно опубликованная
В: Какова была материальная судьба этого проекта после смерти Пушкина?
Жюльен Фабр: Путь рукописи сам по себе показателен. После смерти Пушкина в 1837 году Николай I запрещает ее публикацию. Затем текст утрачивается, прежде чем быть найденным в 1917 году; его полная публикация происходит лишь в 1950 году.
Это долгое издательское отсутствие глубоко повлияло на восприятие Пушкина-историка. Недоступный текст не может ни полноценно обсуждаться, ни влиять на публичный образ его автора. Широкая публика поэтому легче удерживала в памяти Пушкина стиха, театра и прозы, чем Пушкина исторических досье и размышлений о государстве.
| Ориентир | Установленный факт | Значение для чтения |
|---|---|---|
| 1709 | Полтавская битва: Петр Великий побеждает Карла XII | Главный исторический фон поэмы |
| Октябрь 1828 | Основная работа над «Полтавой» | Быстрое, но исторически насыщенное письмо |
| 1829 | Публикация «Полтавы» | История входит в повествовательную поэзию |
| 1831 | Пушкин назначен официальным историографом Николаем I | Институциональный престиж и политический надзор |
| 1833 | «Медный всадник» | Петр становится мифической и монументальной фигурой |
| 1835 | Написание «Истории Петра I» | Документальный, незаконченный проект |
| 1837 | Смерть Пушкина и запрет рукописи | Цензура и прерывание передачи |
| 1917 / 1950 | Обретение текста, затем полная публикация | Позднее возвращение Пушкина-историка |
От Медного всадника к историческому досье: два Петра Великих
В: Как понять различие между Петром Великим «Медного всадника» и Петром «Истории Петра I»?
Жюльен Фабр: Это два различных режима письма, и следует противостоять искушению их смешать. В «Медном всаднике», поэме 1833 года, Петр приобретает мифическое, монументальное, почти сверхчеловеческое измерение: он воплощает основополагающую мощь, чьи последствия давят на отдельные личности. Статья, посвященная мифу о Медном всаднике и Петре Великом-зодчем, точно анализирует это литературное и градостроительное построение; повторять ее здесь было бы излишним.
Проект «Истории Петра I», в свою очередь, принадлежит области документации и расследования. Он не отменяет исторического величия Петра, но отказывается трактовать его как достаточную очевидность. Можно сказать, что поэма исследует воображаемый опыт власти, тогда как историографический труд стремится изучить ее действия, инструменты и темные зоны.
В: Какой метод вы бы посоветовали читателю, желающему удержать вместе эти два образа Петра?
Жюльен Фабр: Я бы предложил начать с определения вопроса, свойственного каждому тексту. «Медный всадник» спрашивает, что происходит с личностью перед лицом города, суверенитета и монументализированной истории. «История Петра I» ставит скорее вопрос фактов, решений и человеческой цены политики преобразований.
Затем нужно признать, что ни один из двух образов Петра не является «истинным» сам по себе. Мифическая фигура — литературная истина о власти; историческое досье — попытка критической истины о ее осуществлении. Их сближение раскрывает богатство Пушкина: он умеет создавать мощные символы, но также испытывать эти символы соприкосновением с неподатливым документальным материалом.
Что раскрывает Пушкин-историк о его отношении к власти
В: Что этот эпизод говорит нам о политической мысли Пушкина?
Жюльен Фабр: Он раскрывает прежде всего независимость, которая не сводится к простой или героической позе. Пушкин работает в рамках государства, получает должность от государя и остается подчинен ограничениям цензуры. Но его подход к Петру предполагает, что он не соглашается на чисто церемониальную историю, очищенную от насилия, сделавшего ее возможной.
Это критическая интерпретация, а не формула, которую Пушкин сам бы оставил. Тем не менее можно отметить, что все его творчество, включая прозу Пушкина, демонстрирует постоянное внимание к отношениям между институтами, личностями, историческим случаем и властью. Официальный историограф не становится покорным составителем государственной легенды: он остается писателем, озабоченным сложностью реального.
В: Почему этот Пушкин-историк остается так мало известен во Франции?
Жюльен Фабр: Сочетается несколько причин. Прежде всего, незавершенность проекта и его поздняя издательская история помешали ему сразу стать классикой, легко доступной, сравнимой с великими поэмами или прозаическими произведениями. Далее, наиболее охотно распространяемые образы Пушкина — это образы поэтического гения, основателя современного литературного языка и автора «Евгения Онегина».
Между тем Пушкин-историк освещает существенную грань его политической мысли. Он показывает, что писать о прошлом России не было для него второстепенным упражнением: это был способ измерить имперское величие его противоречиями. Франкоязычному читателю стоило бы видеть в «Полтаве» и в «Истории Петра I» не эрудитские сноски произведения, а две взаимодополняющие лаборатории его размышлений о власти.
