В 1827 году Александру Пушкину двадцать восемь лет, он только что вернулся из ссылки, и два художника, не сговариваясь, запечатлевают его на холсте с разницей в несколько месяцев. Орест Кипренский пишет весной торжественный портрет — тёмный сюртук и суровый взгляд, — заказанный его другом, поэтом Антоном Дельвигом. Василий Тропинин в том же году пишет Пушкина в домашнем халате, с открытым воротом, ближе к человеку, чем к памятнику. Эти два полотна, хранящиеся сегодня раздельно — в Третьяковской галерее и в Музее Пушкина в Москве, — стали двумя эталонными образами поэта: одним официальным, другим интимным, — и вот уже два века оспаривают друг у друга звание «истинного лица» Пушкина в русском культурном сознании.
1827-й: год двух портретов
Пушкин только что вышел из шестилетней внутренней ссылки, между Югом (Кишинёв, Одесса) и родовым имением Михайловское. Новый царь Николай I вызвал его в Москву в сентябре 1826 года, на следующий день после казни руководителей декабристского восстания, и лично взял на себя роль личного цензора его сочинений. Поэт теперь курсирует между Москвой и Санкт-Петербургом, вновь встречает друзей, рассеянных годами ссылки, — и именно этот момент возвращения и восстановления дружеских связей порождает, одну за другой, две независимые друг от друга заказные работы над портретом.
Ничто не указывает на то, что Кипренский и Тропинин советовались друг с другом или хотя бы знали о существовании замысла другого. Оба художника принадлежат к близким, но всё же различным поколениям и школам: Кипренский, получивший образование в Императорской Академии художеств, уже обладает европейской репутацией после пребывания в Италии; Тропинин, бывший крепостной, получивший вольную поздно — в сорок семь лет, — построил свою московскую карьеру позднее и вне институциональных рамок. Эта разница судеб — не просто биографическая деталь: именно она во многом объясняет, почему два портрета совершенно не похожи друг на друга.
Портрет Кипренского: заказ друга ради публичного образа
Портрет у Кипренского заказывает Антон Дельвиг — поэт и друг юности Пушкина ещё со времён Царскосельского лицея. Сеанс проходит весной 1827 года в Москве, в доме графа Дмитрия Шереметева, — обстановка, которая уже сама по себе говорит о том социальном статусе, который призван закрепить портрет.
Кипренский пишет Пушкина погрудно, в тёмном сюртуке, со скрещёнными руками, во фронтальной и серьёзной позе, многим обязанной канонам неоклассического парадного портрета. Самая обсуждаемая деталь — задний план: небольшая бронзовая статуэтка, изображающая музу с лирой, — прямая и недвусмысленная отсылка к статусу национального поэта, который Пушкин уже занимает в сознании образованных современников, даже если его официальное признание остаётся под неусыпным надзором цензуры царя Николая I, установленной после подавления восстания декабристов 1825 года.
Сам Пушкин оставил реакцию на этот портрет в знаменитом среди русскоязычных читателей четверостишии: он видит себя в нём «как в зеркале», но тут же добавляет, что «это зеркало мне льстит». Формулировка двусмысленна и до сих пор разделяет комментаторов — идёт ли речь об иронии в адрес эстетической идеализации со стороны художника или о вежливом комплименте, облечённом в изящную пируэтную фразу? Достоверно известно одно: Пушкин повесил портрет в своём рабочем кабинете и адресовал Кипренскому благодарственные стихи.
Портрет Тропинина: заказ дружбы ради интимности
Второй заказ, того же года, исходит из другого круга. Сергей Соболевский — библиофил, испанист и близкий друг Пушкина, известный своей склонностью к сатире и обширными литературными связями, — обращается к Василию Тропинину, согласно версии, которая сегодня признаётся большинством исследователей, хотя конкурирующая традиция приписывает инициативу самому Пушкину, пожелавшему подарить собственный портрет своему другу.
Заявленное намерение полностью меняет результат. Согласно свидетельствам о происхождении картины, Соболевский якобы прямо попросил Тропинина написать друга «таким, каким его видят чаще всего», — не позирующим и не приукрашенным, а в его повседневной естественности. Тропинин отвечает на этот заказ радикально иным выбором одежды и позы по сравнению с Кипренским: домашний халат, широко распахнутый белый воротник рубашки, шейный платок, повязанный с нарочитой небрежностью. Ничто в этом изображении не стремится вызвать в памяти каноны официального портрета.
Когда Соболевский вскоре отправляется за границу, он не может взять с собой оригинал полотна и просит общую знакомую, Авдотью Елагину, заказать для него уменьшенную копию — знак личной привязанности, которую этот портрет, больше чем другой, судя по всему, вызвал у своего заказчика.
Стиль против стиля: два живописных языка перед одним и тем же человеком
Два художника работают не только с разными намерениями: они принадлежат к различным живописным чувствительностям, даже если оба причастны к зарождающемуся русскому романтизму.
| Критерий | Портрет Кипренского | Портрет Тропинина |
|---|---|---|
| Дата создания | Весна 1827 года, Москва | 1827 год, Москва |
| Заказчик | Антон Дельвиг (друг-поэт) | Сергей Соболевский (или сам Пушкин, по другой версии) |
| Одежда Пушкина | Тёмный сюртук, городской костюм | Домашний халат, открытый ворот |
| Регистр | Официальный, парадный портрет | Интимный, домашний портрет |
| Символический элемент | Статуэтка музы с лирой на заднем плане | Никаких аллегорических атрибутов |
| Известная реакция Пушкина | Двусмысленное четверостишие («это зеркало мне льстит») | Никакой письменной реакции не задокументировано |
| Нынешнее местонахождение | Третьяковская галерея, Москва | Государственный музей А. С. Пушкина, Москва |
Это стилистическое противопоставление — не случайность заказа: оно отражает два соперничающих представления о том, каким должен быть в 1827 году великий русский писатель. Следует ли показывать его торжественным хранителем общественной и литературной миссии, достойным статуй и академий? Или, напротив, нужно уловить частного человека — того, кого близкие встречают в домашнем халате до полудня? Оба ответа сосуществуют в тот самый год, когда они были написаны, и ни один из них не берёт немедленно верх над другим в сознании самого модели.
Несколько технических черт позволяют измерить этот разрыв:
- Работа со светом: Кипренский предпочитает фронтальное и равномерное освещение, характерное для академического портрета, что подчёркивает торжественность лица; Тропинин работает с более мягкими, почти домашними контрастами, смягчающими черты.
- Отношение взгляда: у Кипренского взгляд Пушкина устремлён в некую точку вне холста с почти театральной серьёзностью; у Тропинина он словно вступает в более прямой и непринуждённый диалог со зрителем.
- Общественная функция полотна: портрет Кипренского задуман для тиражирования, гравировки, воспроизведения — он очень быстро становится главным публичным образом; портрет Тропинина остаётся прежде всего предметом личной дружбы, предназначенным узкому кругу.
Судьба двух полотен после смерти поэта
Материальная судьба двух портретов быстро расходится после 1837 года — года смерти Пушкина. Поскольку Антон Дельвиг сам скончался уже в 1831 году, портрет кисти Кипренского переходит к семье Пушкиных, которая хранит его на протяжении почти столетия. Лишь в 1916 году Григорий Александрович Пушкин, внук поэта, продаёт картину Третьяковской галерее, где она с тех пор находится среди самых посещаемых экспонатов коллекции, посвящённой писателям русского золотого века.
Полотно кисти Тропинина проходит иной путь, отмеченный своим изначально частным характером: долгое время остававшееся связанным с семьёй и потомками Соболевского, оно впоследствии входит в собрания, посвящённые непосредственно памяти поэта, и сегодня находится в Государственном музее А. С. Пушкина в Москве — учреждении, отдельном от знаменитого Государственного музея изобразительных искусств имени Пушкина, посвящённого западному искусству и не имеющего прямой связи с биографией поэта, несмотря на общее имя в названии.
Что эти два образа закрепили в коллективной памяти
Влияние двух портретов на пушкинскую иконографию не симметрично. Полотно Кипренского получило массовое распространение: воспроизведённое в советских, а затем и российских школьных учебниках, выгравированное на почтовых марках, напечатанное на памятных банкнотах, оно стало настолько доминирующим, что в конечном счёте слилось в народном сознании с самим лицом поэта — явление, сопоставимое с тем, что пережили другие культуры с официальными портретами своих великих национальных писателей.
Портрет Тропинина занимает более скромное, но устойчивое место у тех читателей, кто ищет за национальной иконой частного человека — того, кто принадлежал московским салонам и литературным дружбам, завязанным задолго до посмертного признания. Оба изображения сегодня по-прежнему бытуют бок о бок на выставках и в изданиях, посвящённых поэту, и ни одно из них так и не вытеснило окончательно другое — равновесие, в конечном счёте верное тому напряжению, которое, судя по всему, сам Пушкин ощущал перед первым из этих двух живописных зеркал.
Чтобы узнать больше
Эти два портрета обретают полный смысл лишь в контексте биографической траектории поэта: обращение к полной биографии Александра Пушкина позволяет измерить, что значил 1827 год в его судьбе, — между выходом из ссылки и пристальным надзором власти. Наконец, круг близких людей, связанных с этими двумя заказами — Дельвиг, Соболевский, — вписывается в более широкую сеть отношений, которую можно исследовать, обратившись к рассказу о женщинах, оставивших след в жизни Пушкина: настолько тесно переплетаются узы дружбы и любви поэта в этот переломный период его московской и петербургской жизни.
