Русская фантастика XIX века рождается из романтизма, но не сводится ни к готическим замкам, ни к условным призракам. В Санкт-Петербурге, как и в украинских деревнях, тревожное возникает из съёмной комнаты, игральной карты, чиновничьего мундира или народного поверья. Чтобы понять эту традицию, мы встретились с Этьеном Барро в Лилльском университете, где он преподаёт историю европейских циркуляций фантастики.
Интервью проходит в семинарской аудитории, окружённой полками с русскими изданиями, снабжёнными пометами. От Пушкина до Чехова Этьен Барро освещает литературу, соединяющую смех, ужас, социальную сатиру и метафизическое сомнение: фантастику, в которой читатель никогда не бывает вполне уверен, видел ли он демона, сон или искажённое лицо реальности.
доцент сравнительной литературы, специалист по европейской фантастике XIX века
Он преподаёт в Лилльском университете и исследует связи между немецким романтизмом, русской литературой и французским фантастическим рассказом. Его научные работы посвящены прежде всего Гоголю, Пушкину, Одоевскому и современным формам социальной странности.
Русская фантастика XIX века: о чём именно идёт речь?
Елена: Когда мы пытаемся определить русскую фантастику XIX века, мы встречаем Пушкина, Гоголя, Одоевского, а затем Чехова. Идёт ли речь о едином жанре или об удобном обозначении для очень разных произведений? По каким конкретным признакам её можно распознать?
Этьен: Русская фантастика XIX века — это скорее не замкнутый жанр, а способ заставить реальность утратить устойчивость. Она возникает в романтическом контексте, но приобретает особый оттенок: сверхъестественное входит в повседневную жизнь, фольклор соседствует с имперской бюрократией, а гротескный смех часто не позволяет возникнуть чистому ужасу. В период с 1825 по 1892 год, от Погорельского до Чехова, рассказы превращают сомнение в одновременно эстетический и социальный опыт.Если воспользоваться определением Цветана Тодорова из книги Введение в фантастическую литературу, опубликованной в 1970 году, фантастическое заключается в колебании героя и читателя перед лицом события, которое кажется сверхъестественным. Если событие получает рациональное объяснение, мы переходим к странному; если оно признаётся реальным — к чудесному. Собственно фантастическое сохраняется до тех пор, пока остаётся неопределённость.
Эта схема прекрасно подходит к Пиковой даме, где видение умершей графини может быть как явлением, так и следствием вины Германа. Для Носа она подходит хуже: нос майора Ковалёва разъезжает по Санкт-Петербургу в мундире статского советника, но Гоголь вовсе не стремится заставить нас колебаться между объяснением и чудом. Здесь административный гротеск берёт верх над фантастикой в строгом смысле.
Вопрос о происхождении: почему 1825 год имеет такое значение?
Елена: В историях литературы 1825 год часто называют символическим началом. И всё же Пушкин и Гоголь ещё не публикуют свои самые знаменитые тексты. Что именно происходит в эту дату и почему этот момент оказывается решающим?
Этьен: 1825 год не является абсолютной границей, но служит надёжной точкой отсчёта. В это время появляются Двойник Антония Погорельского и Замок с привидениями Александра Бестужева-Марлинского. Эти рассказы закрепляют несколько устойчивых приёмов: раздвоение личности, тревожное пространство, ненадёжность свидетельства и обращение к народным легендам.Необходимо также поместить эти тексты в контекст России, пронизанной европейским романтизмом. Гофман читается и переводится; славянские устные традиции питают воображение; наследие волшебных сказок остаётся живым. Но русские писатели быстро смещают центр тяжести: вместо того чтобы строить лишь ночные декорации, они вводят аномалию в обычные места и прежде всего в социальные иерархии.
Творческий путь Гоголя показателен. Два тома Вечеров на хуторе близ Диканьки, опубликованные в 1831 и 1832 годах, ещё опираются на обильный украинский фольклор: чертей, ведьм, покойников, праздничные ночи. Несколько лет спустя петербургские рассказы заменяют это сельское изобилие административным, безликим и глубоко тревожным городом.
Читайте заметку о нашем полном анализе «Пиковой дамы»
Действительно ли Пушкин создал русскую форму фантастики?
Елена: Пушкина часто называют главным устроителем современной русской прозы. В области фантастики его творчество более компактно, чем у Гоголя. Почему опубликованная в 1834 году Пиковая дама остаётся столь важным текстом?
Этьен: Пушкин не в одиночку изобрёл русскую фантастику, но он выстроил в ней повествовательную экономию необычайной точности. В Пиковой даме, опубликованной в 1834 году, всё устроено так, чтобы поддерживать два несовместимых прочтения: получил ли Герман от умершей графини тайну трёх карт или погрузился в одержимость, порождённую его жадностью?Решающее значение имеет то, что рассказ не закрывает спор. После смерти графиня является Герману и сообщает ему три карты: тройку, семёрку и туза. На первых двух он действительно выигрывает, но затем видит вместо туза пиковую даму; её лицо, как ему кажется, приобретает черты старой графини. Явление может быть реальным, галлюцинаторным или ироническим с точки зрения повествования: Пушкин организует колебание, а не разрешает его.
Его современность связана и с сухостью стиля. В то время как западная готика охотно накапливает знаки ужаса, Пушкин сохраняет светскую, почти небрежную интонацию. Фантастическое становится тем более тревожным, что излагается без пафоса, среди салонов, финансовых расчётов и разговоров игроков.
Читайте также о литературной дружбе Пушкина и Гоголя
Фантастичен ли Гоголь, или он гротескный и сатирический автор?
Елена: У Гоголя читатели часто колеблются между смехом и тревогой. Нос, опубликованный в Современнике в 1836 году, словно бросает вызов традиционным категориям. Следует ли относить его к фантастике?
Этьен: Его следует отнести к пограничной области фантастики именно потому, что он нарушает её определения. Нос Ковалёва отделяется от его лица, становится персонажем, занимающим более высокое место в Табели о рангах, разъезжает по Казанскому собору, а затем возвращается на своё место. Событие невозможно, но рассказ не переживает его как тревожную загадку: он обращается с ним с холодностью фарса.Подлинный предмет рассказа — петербургское общество. Ковалёв страдает не столько от неправдоподобия самостоятельно действующего носа, сколько от утраты своего положения, внешности и способности сделать карьеру. Бюрократия, титулы и мундиры сами предстают как бредовый мир. Таким образом, фантастическое обнаруживает уже абсурдную социальную реальность.
Портрет идёт по другому пути. Включённый в Арабески 1835 года, а затем глубоко переработанный в окончательной редакции 1840 года, рассказ превращает картину с живым взглядом в источник нравственного разложения. Художник Чартков получает деньги, позволяющие ему добиться успеха, но приносит искусство в жертву славе. Здесь одержимый предмет является не только фантастическим мотивом: он материализует стремление к богатству и деградацию эстетического суждения.
Короткие вопросы: распространённые заблуждения
| Утверждение | Вердикт Этьена Барро | Исправление |
|---|---|---|
| «Русская фантастика копирует английскую готику». | Неверно | Она вступает в диалог с готикой, Гофманом и романтизмом, но укореняет их в фольклоре, городе и социальной сатире. |
| «Гоголь писал только истории о призраках». | Неверно | Его творчество соединяет комическое, гротеск, народное чудесное и критику административного порядка. |
| «Пиковая дама ясно объясняет сверхъестественное». | Неверно | Текст сохраняет неопределённость между явлением, галлюцинацией и совпадением. |
| «Одоевский — второстепенный автор, не оказавший влияния». | Неверно | Он углубляет философскую, музыкальную и оккультную линию русской фантастики. |
| «Чехов отказывается от всякой странности». | Неверно | Он переносит тревогу в область психической, медицинской и социальной замкнутости. |
Какую роль Владимир Одоевский играет в этой истории?
Елена: Имя Одоевского менее знакомо французской публике, чем имена Пушкина и Гоголя. Однако его Пёстрые сказки появляются уже в 1833 году, а Русская сильфида — в 1844-м. В чём своеобразие его фантастики?
Этьен: Одоевский важен потому, что придаёт русской фантастике философский масштаб. Его Пёстрые сказки, опубликованные в 1833 году, стремятся не только вызвать страх: они исследуют границы познания, влечение к оккультному и очарование запретными знаниями. Он принадлежит к поколению, воспринявшему импульсы немецкого романтизма и одновременно преобразовавшему их.В Русской сильфиде, опубликованной в 1844 году в цикле Русские ночи, сверхъестественное не является простой декорацией. Оно превращается в интеллектуальное и нравственное испытание. Рассказ исследует искушение поверить в невидимые присутствия, но не предоставляет читателю утешения в виде устойчивого учения. Эта неопределённость сильно отличается от сказочного чудесного, где законы зачарованного мира изначально принимаются.
Так Одоевский помогает понять, что русская фантастика не движется по единой линии. У Пушкина сомнение проходит через сдержанность, у Гоголя — через гротеск, у Одоевского — через умозрение и эзотерику. Все они превращают странное в критический инструмент, но каждый по-своему организует связь между сознанием, повествованием и миром.
Откройте для себя «Повести Белкина» и их искусство читательского договора
Почему Санкт-Петербург — главный русский фантастический город?
Елена: Русскую фантастику обычно связывают с деревнями, легендами и зимними ночами. Однако значительная часть корпуса разворачивается в Санкт-Петербурге. Почему имперская столица создаёт столь выразительный фон?
Этьен: Санкт-Петербург — город построенный, созданный по воле человека, административный: поэтому он может казаться менее органичным, чем Москва. В воображении XIX века он охотно превращается в декорацию фасадов, тумана, бесконечных перспектив и жизней, сведённых к чину, жалованью или мундиру. Эта искусственность питает ощущение, будто реальность может дать трещину в любой момент.У Гоголя город становится машиной, производящей раздвоение. В Записках сумасшедшего Поприщин убеждает себя, что он король Испании; в Шинели Акакий Акакиевич исчезает в административном равнодушии, прежде чем его призрак начинает бродить по улицам; в Носе тело и социальный статус буквально расходятся. Каждый рассказ отправляется от конкретного унижения, прежде чем совершить переход.
Между английской готикой и французским чудесным русская фантастика обрела собственную территорию: столицу, карту, игру.
Таким образом, петербургская фантастика не противоположна реализму: она является его обострением. Она показывает, как современный город может сделать своих жителей чужими самим себе. Улица, контора и квартира тревожнее замка, потому что читатель узнаёт в них обычные формы отчуждения.
Оцифрованные тексты и различные переводы можно посмотреть на Wikisource.
Как Чехов преобразует фантастику в конце века?
Елена: У Чехова, родившегося в 1860 году, сверхъестественное часто словно исчезает. Связан ли его рассказ Палата № 6, опубликованный в 1892 году, с фантастической традицией или здесь следует говорить о психологическом и социальном реализме?
Этьен: Здесь следует говорить о радикальном преобразовании. В Палате № 6 читатель не встречает ни деревенского дьявола, ни проклятого предмета. И всё же опыт доктора Андрея Ефимыча Рагина становится глубоко странным: убеждённый, что способен отстранённо наблюдать страдание, он в конце концов оказывается заключённым в палате, которую посещал как врач. Социальный мир оборачивается против того, кто полагал, что понимает его.Здесь тревога носит институциональный характер. Больница грязна, жестока и заброшена; персонал унижает больных; граница между разумом и безумием зависит не столько от надёжного диагноза, сколько от отношений власти. Чехов создаёт эффект, близкий к фантастическому, лишая героя всякой рациональной опоры. Абсурд не сверхъестественен: он административен, медицински обусловлен и коллективен.
Эта эволюция имеет огромное значение для дальнейшей судьбы жанра. Русская фантастика не исчезает вместе с мертвецами; она интериоризирует своих чудовищ. После Чехова странность может рождаться из психологии, изоляции или учреждения, считающего себя рациональным. Это путь, который значительно позднее приведёт к современным формам абсурда и антиутопии.
Чтобы проследить эту эволюцию до современности, ознакомьтесь с нашим полным путеводителем по Чехову
Почему эти русские рассказы по-прежнему так сильно говорят французским читателям?
Елена: Произведения Пушкина, Гоголя и Чехова теперь стали мировыми классическими текстами. Но что именно русская фантастика даёт сегодняшним французским читателям, помимо своего исторического интереса?
Этьен: Прежде всего она учит нас не противопоставлять искусственно реальность и воображение. У этих авторов невозможное событие не прерывает повседневную жизнь: оно обнаруживает её противоречия. Умершая дама Пушкина выявляет жестокость желания выиграть; нос Гоголя обнажает рабскую зависимость от внешности; лечебница Чехова раскрывает жестокость учреждений.Эти рассказы замечательны и многообразием интонаций. Можно смеяться над гоголевской сценой и одновременно испытывать долго не проходящую тревогу. Можно читать Пиковую даму как историю игры, исследование одержимости, пародию на тайную сказку или рассказ о призраке. Эта интерпретационная подвижность объясняет их критическую жизнеспособность.
Наконец, их актуальность связана с недоверием к исчерпывающим объяснениям. Русская фантастика не всегда говорит: «вот демон». Она скорее спрашивает: «что вы увидели и что это видение раскрывает в вашем мире?» В эпоху, переполненную образами, авторитетными речами и коллективной неопределённостью, этот вопрос сохраняет всю свою силу.
Заключение: 3 главных вывода
-
Этьен Барро: Русская фантастика XIX века определяется не только сверхъестественным, но и колебанием между рациональным объяснением, верой и нарушением реальности.
-
Этьен Барро: Пушкин, Гоголь и Одоевский создают различные формы: точная двусмысленность у первого, сатирический гротеск у второго, философская и оккультная глубина у третьего.
-
Этьен Барро: В «Палате № 6» 1892 года Чехов переносит тревогу в область психической и социальной замкнутости, доказывая, что фантастика может существовать без призрака и видимого чуда.
