Перевод Пушкина на французский: интервью со славистом Мариной Волковой

Встреча была назначена в специализированном книжном магазине в шестом округе Парижа, между двумя стеллажами русской литературы. Марина Волкова пришла с аннотированным экземпляром «Евгения Онегина» под мышкой: русский текст на левой странице, ее собственный черновой перевод на правой, испещренный исправлениями. Ее манера приветствовать, серьезная улыбка, медленная речь: сразу чувствуется человек, который взвешивает слова, прежде чем их произнести. Это именно то качество, которое ищут у переводчика поэзии.

Ее нужно было расспросить. Пушкин во Франции — поэт, которого чаще цитируют, чем читают. Известен его силуэт, дуэль, фраза «Я вас любил», иногда сводящаяся к пословице. Но кто, кроме славистов и знающих любителей, прочитал «Онегина» от начала до конца во французском переводе? Трудность перевода стала оправданием, почти легендой: Пушкин якобы непереводим, и эта непереводимость освобождает от усилий.

Марина Волкова уточняет, оспаривает, демонстрирует. В течение двух часов, за чаем, который остыл незаметно для всех, она открывала свои тетради, сравнивала версии, читала по-русски, затем по-французски, взвешивала выбор своих предшественников. Вот это интервью, лишь слегка сокращенное, в котором мы узнаем, почему вызов реален, но преодолим, и почему нужно продолжать переводить.

Марина Волкова

Славист и литературный переводчик

Марина Волкова переводит русскую поэзию XIX века уже двадцать лет. Живя в Париже, она работала над лирическими корпусами Пушкина, Тютчева и Лермонтова для карманных изданий.

Редакционный портрет — синтез интервью и современного состояния исследований.

Русское стихосложение: система, почти несовместимая с французским

Элен: Прежде чем говорить о стихах, нужно понять, что такое русский стих. Можете ли вы объяснить нам стихосложение Пушкина и почему оно представляет особую проблему для французского переводчика?

<class=“expert-answer”> Марина: Русский стих, как и английский или немецкий, является силлабо-тоническим. Это означает, что он сочетает фиксированное количество слогов и регулярную схему ударений. Пушкин массово использовал четырехстопный ямб: четыре ямбические стопы, то есть восемь слогов с чередованием безударного / ударного. Когда вы читаете «Мой дядя самых честных правил» — первую строку «Онегина» — вы слышите четыре сильных удара, которые структурируют стих, как негромкий барабан.

Французский же язык имеет слабое ударение. Ударение падает в конце ритмической группы, а не на заранее определенные слоги. Наш традиционный стих поэтому не тонический, а силлабический: мы считаем слоги, но не ставим ударения регулярно. Александрийский стих — это двенадцать слогов с цезурой в полустишии, без внутренней пульсации. Перевести четырехстопный ямб в александрийский стих — это перейти от бинарного марша к длинной мелодической линии: каденция радикально меняется.

Другая трудность — рифма. Пушкин рифмует точно. Он чередует мужские рифмы (слово, оканчивающееся на ударный слог) и женские рифмы (слово, оканчивающееся на безударный слог после ударения). Русский язык, будучи богатым флективным языком, предоставляет почти неограниченный запас рифм: грамматические окончания предлагают комбинаторные возможности, которых нет во французском. Французский переводчик, желающий воспроизвести все рифмы «Онегина», обрекает себя на изнурительную гимнастику. Чтобы открыть для себя поэтическое творчество Пушкина во всей его полноте, необходимо принять это непримиримое напряжение между двумя системами.

Почему французский язык сопротивляется русской рифме?

Элен: Вы упомянули относительную бедность французских рифм. Это действительно вопрос лексического запаса, или есть более глубокая причина?

<class=“expert-answer”> Марина: И то, и другое. Бедность отчасти иллюзорна — во французском много рифм, но они часто приходятся на одни и те же грамматические окончания: глаголы на -er, на -ir, прилагательные на -ique, существительные на -tion. Французский поэт, рифмующий, рискует впасть в монотонность или клише. Пушкин же играет с флективным материалом: русские склонения дают ему разнообразные окончания без семантической монотонности.

Глубже, французский язык утратил рифму в XX веке. Аполлинер, Реверди, а затем весь модернизм освободили стих от рифмованного принуждения. Когда вы переводите Пушкина в рифму, вы пишете в форме, которую современная французская поэзия оставила: ваш перевод сразу звучит архаично, парнасски, иногда пародийно. Это эстетическая проблема, а также техническая.

Некоторые переводчики обошли проблему, смягчив рифму, перейдя к ассонансу, приняв бедные рифмы или рифмы «того же самого». Другие пожертвовали рифмой ради метрики. Третьи, наконец, отказались от всего ради прозы. Каждый выбор имеет свою логику, каждый выбор имеет свою цену.

Онегинская строфа: структурный вызов

Элен: Знаменитая пушкинская строфа «Евгения Онегина», с ее схемой из четырнадцати строк, часто представляется как максимальная трудность. Что делает ее такой грозной для переводчика?

<class=“expert-answer”> Марина: Онегинская строфа — это творение Пушкина, не имеющее прямого аналога в европейской традиции. Четырнадцать строк, схема рифм AbAbCCddEffEgg, где заглавные буквы обозначают женские рифмы, а строчные — мужские. Это создает очень своеобразное музыкальное движение: катрен с перекрестными рифмами, дистих с парными рифмами, который сжимает, катрен с опоясывающими рифмами, который открывает, еще один дистих, который завершает. Четыре движения, как мини-соната.

Эта структура не является формальным капризом. Она соответствует повествовательному дыханию романа: каждая строфа — это единица мысли, почти сонет. Пушкин меняет в ней тон, скользит от описания к иронии, от портрета к отступлению, в нескольких строках. Переводчик, который отказывается от строфы, теряет эту артикуляцию: его текст становится непрерывным потоком, тогда как оригинал — это последовательность маленьких автономных ячеек.

Андре Маркович в своем переводе, вышедшем в Actes Sud, сделал максималистскую ставку: воспроизвести все строфы, все рифмы, в той же метрике. Результат — подвиг, иногда оспариваемый за то искажение, которое он навязывает французскому языку, но который делает слышимым нечто существенное. Напротив, Роже Легра и другие выбрали прозу или свободный стих, считая, что смысл, движение, ирония лучше передаются без метрических оков. Оба подхода оправданы; они освещают произведение «Евгений Онегин» с разных сторон.

Проза, свободные стихи, регулярные стихи: выбор переводчика

Элен: Когда вы сами беретесь за стихотворение Пушкина, как вы решаете, какую форму выбрать? Регулярные стихи, свободные стихи, проза?

<class=“expert-answer”> Марина: Решение зависит от адресата и издательского контекста. Для научного издания с параллельным кириллическим текстом я могу позволить себе почти дословный перевод, свободными стихами, потому что читатель имеет доступ к оригинальной музыке рядом. Роль перевода тогда становится руководством, расширенным комментарием, который шаг за шагом следует за смыслом и синтаксисом.

Для карманного издания, предназначенного для широкой публики, которая не будет читать русский параллельно, я, наоборот, стремлюсь воссоздать автономный поэтический опыт. Здесь я рифмую, отмечаю ритм, допускаю семантические отклонения, чтобы сохранить музыкальный эффект. Это поверхностное предательство, которое спасает глубокую верность: стихотворение должно что-то заставить услышать, а не только означать.

Ловушка в обоих случаях — это сглаживание. Слишком дословный перевод убивает поэзию: он становится комментированным лексиконом. Слишком свободный перевод растворяет автора: он становится произведением переводчика. Хороший переводчик Пушкина — это тот, кто сопротивляется обоим искушениям. Анри Труайя в своих переводах, вышедших в пятидесятые годы, иногда поддавался несколько вялому романтизму; Маркович, наоборот, иногда жертвовал смыслом ради формы. Каждое поколение начинает работу с нуля, и это здорово.

Сравнительное чтение четверостишия: «Я помню чудное мгновенье»

Элен: Могли бы вы предложить нам конкретное сравнительное чтение? Взять известное четверостишие и показать, как его перевели несколько переводчиков?

<class=“expert-answer”> Марина: С удовольствием. Возьмем начало стихотворения, посвященного Анне Керн, написанного в 1825 году, одной из вершин пушкинской любовной лирики. Русский текст:

«Я помню чудное мгновенье: / Передо мной явилась ты, / Как мимолётное виденье, / Как гений чистой красоты.»

Транслитерация: «Ya pomnyu chudnoye mgnoven’ye : / Peredo mnoy yavilas’ ty, / Kak mimolyotnoye viden’ye, / Kak geniy chistoy krasoty.»

Первый буквальный, педагогический перевод дал бы примерно следующее: «Я помню чудесный миг: / Передо мной явилась ты, / Как мимолетное виденье, / Как гений чистой красоты.» Это точно, это пресно, это уже не поэзия. Анри Труайя в своей версии 1946 года удлиняет и романтизирует: «Я помню чудесный миг / Где предо мной ты появилась / Подобно мимолетной грезе / Подобно гению чистой красоты.» Ритм более широкий, тон более торжественный; теряется пушкинская легкость, эта существенная черта, отличающая Пушкина от французских романтических элегиков.

Перевод, который стремился бы сохранить четырехстопный ямб, мог бы дать, играя на сокращенном александрийском стихе: «Я помню: миг волшебный, / Ты предо мной явилась, / Виденье мимолетное, ангельское, / Гений красоты, что служит.» Это спорная попытка — рифма «служит» натянута — но мы видим, какие деформации накладывает метрическое ограничение. Пушкинское четверостишие умещается в четыре раза по восемь слогов; французское четверостишие, в том же количестве слогов, должно рассказать ровно то же самое. Запас очень мал, и каждое французское слово длиннее своего русского эквивалента.

Непереводимые слова: тоска, душа, удалой

Элен: Помимо стихосложения, есть лексический вопрос. В русском языке есть слова, известные своей предполагаемой непереводимостью: тоска, душа, удалой, пошлость. Как вы работаете с этими терминами у Пушкина?

<class=“expert-answer”> Марина: Миф об абсолютной непереводимости преувеличен, но в нем есть доля правды. Тоска, без сомнения, самый известный случай: Владимир Набоков, переводивший «Онегина» на английский, писал, что это слово охватывает диапазон от метафизической тревоги до смертельной скуки, проходя через ностальгию, тоску по родине, сплин, русскую меланхолию. Ни одно французское слово не охватывает эту широту. В зависимости от контекста у Пушкина я перевожу его как «томление», «меланхолия», «скука» — иногда перифразой.

Душа менее сложна лексически, но более сложна культурно. Русская душа — это не французская душа: она включает в себя дыхание, темперамент, эмоциональную внутреннюю жизнь и целый православный образ, который французское слово сглаживает. Когда Пушкин пишет «в душе моей», для русского читателя это не метафора, а почти реальное место.

Удалой типично непереводим: это прилагательное казака, щедрого разбойника, одновременно отважного и благородного молодого человека. «Смелый» недостаточно, «пылкий» тоже. Часто я оставляю сноску. Бесы, которые дали название знаменитому стихотворению Пушкина, охватывают одновременно христианских демонов, языческих духов снежных бурь и политическую метафору. Переводчик должен выбрать, какому из трех значений отдать предпочтение. Лексические выборы никогда не бывают невинными: они рисуют Пушкина скорее мистического, скорее классического или скорее народного, в зависимости от выбранного направления. Чтобы уловить эти нюансы, можно сравнить доступные переводы «Пророка» 1826 года, где русский библейский словарь — серафим, угль, глагол — ставит именно такого рода дилемму в каждой строке.

Пушкинский тон: ирония, легкость, непринужденность

Элен: Вы часто подчеркиваете пушкинскую иронию. Это черта, которую французским читателям иногда трудно уловить. Почему ее так сложно передать?

<class=“expert-answer”> Марина: Потому что ирония Пушкина аристократична, легка, почти незаметна. Она не объявляет себя, не подчеркивает. Это противоположность вольтеровской иронии, которая навязчива. Она ближе к иронии Стендаля — сдержанная улыбка, которую может пропустить слишком серьезный читатель. Когда Пушкин описывает Онегина, он постоянно колеблется между нежностью и насмешкой, так что никогда не знаешь, любит ли он или смеется. Французский плохо передает эту нерешительность, потому что он любит тональную ясность.

Конкретно это проявляется в минимальных эффектах: слегка слишком настойчивое прилагательное, странное сравнение, кажущееся неуместным отступление, условный эпитет, цитируемый с полуулыбкой. Слишком верный буквальному смыслу переводчик потеряет эти знаки; слишком свободный переводчик перегрузит их. Требуется дозировка, которая почти граничит с тактом.

Русские издатели XIX века упрекали Пушкина в его непринужденности. Язык «Онегина» намеренно смешан: высокий стиль, разговорная лексика, иностранные слова курсивом, неологизмы. Эта полифония сама по себе является формой иронии над жесткостью литературных кодов. Французский перевод, который использует более однородный язык, часто сглаживает эти шероховатости. Восстановить пушкинскую непринужденность требует некоторого нарушения французского хорошего вкуса.

Сказки: устность, мнимые архаизмы, народный регистр

Элен: Пушкин писал стихотворные сказки — «Руслан и Людмила», «Сказка о царе Салтане», «Сказка о золотом петушке». Представляют ли эти тексты особые трудности по сравнению с короткой лирикой или романом в стихах?

<class=“expert-answer”> Марина: Огромные. Сказки используют регистр, который Пушкин создает, имитируя язык русских народных сказителей. Это не подлинный крестьянский русский язык: это литературный язык, который имитирует устность, с выбранными архаизмами, повторяющимися формулами, иногда трохаическим ритмом (обратным ямбу), ласковыми уменьшительными, ритуальными обращениями.

Как это передать по-французски? Французский язык давно утратил жилу устной сказки. Наши сказки Перро написаны прозой и на салонном французском. Попытки перенести Пушкина в средневековый французский быстро скатываются в пародию. Попытки модернизировать его теряют архаическое очарование. Хороший переводчик находит золотую середину: немного устаревший французский, отмеченный несколькими застывшими формулами, не впадая в ложное Средневековье.

«Сказка о царе Салтане», в частности, сильно играет на ритмическом повторении. Когда гонец трижды путешествует между царем и его островом, Пушкин почти дословно повторяет одну и ту же последовательность, с мельчайшими вариациями. Это техника устности, которая является частью очарования. Многие французские переводы сокращают эти повторения из литературной скромности — они звучат монотонно по-французски. Это, на мой взгляд, ошибка: теряется вкус сказки во имя хорошего вкуса.

Проза: более доступный Пушкин

Элен: Вы сказали: пушкинская проза лучше переводится на французский. Какие тексты вы бы порекомендовали читателю, который хочет познакомиться с Пушкиным, не сталкиваясь сразу с барьером стиха?

<class=“expert-answer”> Марина: Проза Пушкина — это другая сторона его гения, и она долгое время недооценивалась даже в России. Он писал эту прозу поздно, в 1830-е годы, как будто хотел основать второй литературный язык после того, как исчерпал первый. Результат — великолепная сухость: короткие фразы, мало эпитетов, быстрое действие, отказ от живописности. Это именно то, что французский язык XIX века, с Мериме, Стендалем, Мопассаном, умел делать лучше всего.

«Пиковая дама» — вероятно, лучшая отправная точка: короткий, головокружительный фантастический рассказ, перевод Мериме которого сохраняет оригинальную лаконичность. «Капитанская дочка» — это роман воспитания на стыке исторической повести и свидетельства, идеальный для знакомства с пушкинским воображением в его отношении к русской истории. «Повести Белкина» — это пять коротких новелл, которые показывают Пушкина-прозаика во всем его тональном разнообразии — от трагического до комического за несколько страниц.

«Дубровский», более поздний, смешивает криминальный роман и романтику; текст незавершен, что придает ему особое очарование. «Арап Петра Великого», биографический фрагмент о прадеде Пушкина-африканце, является одним из самых увлекательных текстов русской прозы до Толстого. Все эти тексты доступны на французском в качественных переводах, иногда нескольких параллельно, и они открывают повествовательного Пушкина, которого скрывала лирика.

С какого перевода начать?

Элен: В заключение этого аспекта: франкоязычный читатель, который хочет познакомиться с Пушкиным сегодня, не зная русского, с чего ему следует начать?

<class=“expert-answer”> Марина: Мой практический совет: начните с прозы, в недавнем издании. «Пиковая дама» и «Капитанская дочка», в любом переводе, вышедшем после 1990 года, сразу дадут вкус пушкинского письма. Потребуется два вечера, не больше.

Затем перейдите к короткой лирике, по возможности в двуязычной антологии. «Собрание сочинений» в двух томах, выпущенное Robert Laffont (коллекция Bouquins), предлагает широкий обзор, без кириллицы, но хорошо аннотированное. Для двуязычной версии регулярно переиздаются сборники Poésie/Gallimard. Читайте русский вслух, даже не понимая его: транслитерации достаточно, чтобы услышать ритм. Затем прочитайте французский перевод. Сравните. Вы сразу увидите расхождения, и эти расхождения расскажут вам что-то о Пушкине.

Для «Онегина» я рекомендую сначала прочитать краткое изложение сюжета, что ничуть не умаляет удовольствия — роман можно перечитывать бесконечно. Затем возьмитесь за Марковича ради формального мастерства или за Легра ради плавности. Идеально прочитать оба: они освещают разных Пушкиных. Если вы читаете по-английски, дополните переводом Чарльза Джонстона, который на сегодняшний день лучше, чем любая французская версия, передает онегинскую строфу. Чтобы понять место Пушкина в русской культуре, можно продолжить изучение ресурсов о русском литературном языке, вышедшем из Пушкина, и портрета, который Кипренский написал в 1827 году, который конденсирует аристократа и поэта.

Быстрые вопросы: распространенные заблуждения

«Пушкин непереводим» — правда или ложь?

Ложь в абсолютном смысле, правда отчасти. Проза переводится очень хорошо, стихи требуют радикальных решений. Полная непереводимость — это удобный романтический миф, чтобы не читать.

«Можно читать Пушкина в прозе и получить главное» — правда или ложь?

Ложь. Проза Пушкина — вершина, но поэт прежде всего стихотворец. Читать только прозу — значит знать половину существенного Пушкина — ту, которая лучше всего путешествует, но не самую высокую.

«Мериме переводил Пушкина» — правда или ложь?

Правда. Проспер Мериме перевел «Пиковую даму» в 1849 году и несколько коротких стихотворений. Его версия остается одной из самых верных пушкинской сухости.

«Издания Pléiade для Пушкина не существует» — правда или ложь?

Отчасти ложь. Отдельного издания Pléiade, посвященного только Пушкину, не выходило, но коллекция Bouquins издательства Robert Laffont опубликовала полное собрание сочинений в двух томах, которое служит франкоязычным эталоном, и несколько пушкинских текстов фигурируют в антологиях русской поэзии Pléiade.

«Онегин лучше переведен на немецкий, чем на французский» — правда или ложь?

Открытый вопрос. Немецкий, тонический язык, лучше поддерживает четырехстопный ямб и пушкинские рифмы. Несколько немецких версий XIX и XX века замечательны. Но французский наверстал упущенное со времен Марковича.

«Чтение кириллицы помогает, даже если не говоришь по-русски» — правда или ложь?

Частично правда. Изучение кириллицы занимает два часа и позволяет следить за транслитерацией. Этого достаточно, чтобы уловить ритм и ударные слоги — то есть значительную часть поэтического эффекта.

«Толстой считал Пушкина непревзойденным» — правда или ложь?

Правда. Толстой говорил, что регулярно перечитывает «Онегина» и видит в Пушкине своего абсолютного учителя. Достоевский посвятил ему знаменитую речь в 1880 году. Все великие русские писатели последующих поколений определяют себя по отношению к нему.

Вопрос о просодической верности вызывает споры среди франкоязычных переводчиков Пушкина; вторая часть нашей переводоведческой серии, с Элоди Барден, углубляет сравнение между школами Марковича, Триоле и Кассу за два века переизданий.

Заключение — три главных вывода

[Примечание: другие интервью Пушкинского кружка и наши специализированные анализы вы найдете в разделе поэтическое творчество журнала. Чтобы продолжить размышления о русских деятелях XIX века, см. также обзор русских писателей XIX века.] Что касается практических и административных аспектов русского перевода, интервью со славистом Ириной Лефевр расшифровывает перевод русских документов во Франции — советские акты, апостиль, транслитерация.